Евпатий Коловрат: наши пошли!

В интернете появилась запись ролика фильма "Коловрат", снимаемого кинокомпанией "Централ Партнершип". Это надо видеть!
http://www.youtube.com/watch?v=HuJBK8N2268
Ролик явно черновой, но уже видно, что наконец-то в отечественном кинематографе кто-то научился пользоваться компьютером и понял, куда его нужно применять.
Среди рязанских товарищей полный восторг.
Многие респонденты отметили очевидную преемственность ролика с показательными боями в Советской Армии. Неизвестно, сознательно ли опирался постановщик на этот авторитет, но духовная связь несомненна. Кто видел, тот поймет.
Кстати рассказали, почему на недавнем памятнике Евпатию Коловрату в Рязани, воздвигнутому по инициативе воздушно-десантного губернатора Шпака, герой изображен с мечом в ножнах. Оказывается, он всех врагов рвал голыми руками.
Жаль, что я не знал раньше этой подробности. В учебнике для 5 класса она отчего-то отсутствовала.
С нетерпением ждем продолжения.

Дневник читателя. "Обитель" Захара Прилепина

Чтобы стало понятно, читать ли эту рецензию дальше, оглашу сперва свои основные выводы.
Понравился ли роман? Да. Нет. Прочитать стоит, если времени не жалко.
Безусловно, «Обитель» стала одним из главных литературных событий прошедшего года. Не знаю, дал бы я ей премию или нет, но премии – это всегда чей-то субъективный отбор. Посмотрите на Нобелевскую.
Любопытна реакция с детства (ну ладно, с юношества) памятной мне рязанской литературной общественности. Из-за некоторого дефицита собственных литературных имён в Рязани нынче модно пропагандировать Прилепина, который, как выяснилось, родился в какой-то деревушке в Скопинском районе.
Кстати, как я уже где-то раньше писал, при ближайшем рассмотрении Прилепин оказался не совсем Прилепиным и совсем не Захаром. Для удобства же будем называть его ЗП, как это теперь принято на его официальном сайте.
Не знаю, «проза» ли это. Сам ЗП называет это историческим романом. В любом случае, книга на любителя, и не думаю, что ее много народа прочитает, хотя бы потому, что в ней 750 страниц. Да и сам я зацепился за эту книгу главным образом из-за интереса к предмету – самим Соловкам и их истории.
От совершенно разных читателей можно услышать один вопрос. Вот как его сформулировал Роман Сенчин в «Литературной России»:
«Зачем автор взялся писать огромный роман о Соловецком лагере, не пойму (дело ведь не в том, что там отбывал наказание его прадед). Тем более, такой роман
Писать, наверное, про Соловки и про тюрьму вообще можно, и после Шаламова, и после Солженицына, и после Достоевского. Вопрос, чего ты нового после Достоевского напишешь.
Здесь как раз можно узнать много нового про Соловки-Гулаги, по сравнению с Солженицыным и всей антисоветской ветвью лагерной литературы. Вообще у ЗП получился этакий «Антиархипелаг Гулаг». И именно то, что в «Обители»  выбивается из модного тренда о том, как злые большевики мучили на Соловках невиновных православных, пожалуй, запоминается более всего.
Да, соловецкая действительность была, как минимум, ярче. В ней было, например, сознательное назначение внутрилагерной администрации из бывших белогвардейцев с садистскими наклонностями. Или тот факт, подчеркнутый в «Обители», что т.н. "бывших" на Соловках содержалось в несколько раз меньше, чем осужденных чекистов или советских работников. И вся эта информация почерпнута из архивов, судебной статистики, с которыми Прилепин, в отличие от того же Солженицына, явно работал.
Да и главный герой романа - не привычный «политический» - несчастный страдалец за правду, а бытовой убийца, осужденный к тому же за убийство собственного отца.
Но всей этой познавательной информацией достоинства книги для меня и заканчиваются. ЗП, на мой взгляд, не дотягивается даже до уровня Солженицына, написавшего, как минимум, один приличный исторический роман «Август четырнадцатого».
Как и в «Саньке», он спотыкается на самом главном. Соловки 20-х годов, писал ЗП,  привлекли его невероятной насыщенностью лиц, имён, мыслей оказавшихся там людей. Для него Соловки – это завершение «Серебряного века». Видимо, в этом его ответ на вопрос «зачем такой роман?».
Но именно это автору и не удалось. Никаким «Серебряным веком» в «Обители» не пахнет. Ни людьми, ни идеями. «Серебряный век» изображают столь же бесцветные диалоги и незапоминающиеся мысли, что и в «Саньке».
Прочитавши их, может показаться, что и не было вовсе никакого «Серебряного века». А были, как нынче многие пишут, некие серенькие людишки, промотавшие свою страну и получившие за это по заслугам. Увидеть образы таких людишек вы можете в последнем типа-бунинском фильме Никиты Михалкова.
Но ведь этот предреволюционный взлёт культуры, искусства, интеллекта был на самом деле. И чтобы в этом убедиться, достаточно открыть, скажем, воспоминания любого из тех, «серебряных». Даже лучше, чтоб не самого умного из них. Какого-нибудь Мариенгофа. И вы сразу увидите, как эти люди отличаются от картонных персонажей «Обители».
И вот тут-то и становится немного жаль времени, потраченного на прочтение этих 750 страниц.

Дневник читателя. Алексей Козлачков «Запах искусственной свежести»

фото книги
Не так давно произошло событие, примиряющее меня с современной русской литературой. А именно – в издательстве «ЭКСМО» вышел сборник прозы Алексея Козлачкова «Запах искусственной свежести».
Вообще-то, с современной литературой я ни в каких отношениях не состою. За книжными новинками не гонюсь, и даже информацию о них не собираю. Мой подход прост. Всё, что достойно прочтения, оно и через десять лет таким останется. А вместо того, чтобы от какого-нибудь Сорокина морщиться, я лучше Пушкина перечитаю.
И книга Козлачкова вполне указанному критерию соответствует. Сборник представляет собой некий итог написанному и опубликованному автором с середины 90-х годов, т.е. без малого за 20 лет. Автор, профессионально занимавшийся всё это время журналистикой, меж тем незаметно вырос в «целого» писателя.
Произведений в книге немного, даже я бы сказал, до обидного мало – всего десять повестей и рассказов. Но каждое из них, прочитанное мною ранее, произвело на меня очень глубокое впечатление.
Скажу больше. С момента выхода заглавной повести автора (удостоенной, кстати, Премии Ивана Петровича Белкина за лучшую русскую повесть, опубликованную в 2011 году) ничего из вновь вышедшего не запомнилось мне сильней. Кстати, премию ему в том году присудили единогласно.
Так что если вы хотите составить себе представление о сегодняшнем уровне русской прозы, откройте книгу Алексея Козлачкова «Запах искусственной свежести».

Не сваливаясь в пересказ (напротив, рекомендуя к самостоятельному прочтению), скажу лишь пару слов про те или иные наиболее запомнившиеся тексты.
Для меня первой из прочитанных (она же и первая в сборнике) стала повесть «Любовь из досексуального периода». Отчего-то рассказанная история показалась мне очень близкой: портвейн, девушки, электрички рязанского направления…
Тогда же отметил, что автор отлично владеет темой. Это может засвидетельствовать любой человек, которого хоть раз в жизни били лежачего ногами после проводов девушки домой.
А ещё эта повесть пахнет влажным мартовским воздухом 80-х годов. Хотя в ней не про март вроде бы, да и годы скорее не 80-е.

Заглавная повесть, «Запах…» вместе с несколькими рассказами составляет своего рода «афганский» цикл автора, который по первому своему образованию – профессиональный военный, несколько лет служил в десантных войсках, в том числе в Афганистане.
На фоне нынешней довольно обильной «военной прозы» этот цикл Козлачкова выделяется не только с художественной стороны. Его герои не вписываются в классическую схему «афганского» литературного мифа, о брошенных ротах десантников и расстрелах с вертолётов собственных солдат.
Они не заваливают противника трупами, не убивают и не насилуют мирное население, не бросают своих солдат, а напротив, вытаскивают из-под огня раненых и даже мёртвых, рискуя при этом собственными жизнями.
Собственно, именно такой описывают свою службу в Афганистане авторы множества письменных и устных воспоминаний о ней. В том числе и лично знакомые мне.
Офицеры вспоминают, что одним из важнейших критериев оценки командира любого подразделения считалось минимальное количество, а в идеале полное отсутствие людских потерь. Солдаты отмечают, что в боевых частях даже элементы «дедовщины» служили главной цели – научить «молодого» выжить и выполнить задачу.
Именно поэтому для меня проза Алексея Козлачкова – не просто художественное свидетельство афганской войны, но и вполне достоверное её описание.
Странно, но эту особенность как-то не очень заметили критики. Вот, например, как анонсирована Еленой Холмогоровой первая публикация «Запаха…» в «Знамени»: «Повесть … воссоздает насквозь проникнутую фальшью атмосферу «исполнения интернационального долга» в Афганистане, в которой задохнулись и погибли — и отнюдь не в бою — два славных русских солдата».
Такое впечатление, что она другую какую-то повесть читала. Не увидев, например, что оба славных солдата погибли по собственной вине и смертью, мягко говоря, не геройской (один отравился суррогатным алкоголем, второй застрелился при чистке оружия). От таких причин солдаты в мирное время погибают, к сожалению, ещё чаще, чем на войне.
Но главное даже не в этом.
Козлачков описывает войну как занятие, столь же естественное для нормального мужчины, как, скажем, варка стали или уход за яблоневым садом. Только такое отношение к войне и военной службе и делает его настоящим солдатом.
Вся, или почти вся наша «афганская литература» более четверти века боролась именно с этим взглядом на русского солдата и русскую армию. Да так, судя по Козлачкову, до конца и не поборола.
И есть, наверное, некая закономерность в том, что именно сегодня оказывается востребован его рассказ о временах, весьма уже давних.
Потому что оказывается жив русский солдат. Полузабытый и вроде бы совсем уже растворившийся в прошлом солдат из русской сказки, русской истории, русской литературы. И вместе с ним оказалась сегодня жива вся наша Россия.
Чисто художественные достоинства «Запаха…», да и других текстов мне сложно разбирать. Отмечу лишь удивительную, какую-то фотографическую яркость и чёткость описаний. Созданный словами зрительный образ остаётся в памяти так же накрепко, как и эмоциональные впечатления от прочтения.
Вот, например, такой отрывок:
«Вскочишь поутру по звуку батальонной трубы в своей палатке, и, главное, спросонья не забыть, что глаз открывать никак нельзя, потому что на них за ночь надуло холмики песка; а ежели бы их открыть, то потом не проморгаешься до вечера, раздерешь подглазья до крови. А надо было поступить так: как заслышал зарю, сделать резкий переворот на живот и, нависая над краем железной койки, вытрясти песок, а потом только открывать глаза».
Или вот ещё:
«За прибытием молодого пополнения в конце мая, за его выгрузкой из вертолётов в батальоне собирались понаблюдать, как за цирковым представлением …  Садились грузовые вертолёты, вздымалась мелкая афганская пыль, и солдаты, любознательные, как мартышки, отрывающие лапы кузнечику, придвигались поближе, пораскрывав в предвкушении зрелища рты. В следующую секунду открывалась аппарель, и происходило самое весёлое для батальонных старожилов событие: не ожидавшие резкого перехода из прохладного тела вертолёта, летевшего из Кабула (где тоже было существенно прохладней), молодые солдаты, сделав шаг вперёд, пятились и слегка приседали, будто их всех разом ударили тяжёлым по голове. На лицах появлялась гримаса страдания, а то и отчаяния, - тут только они понимали, куда попали».

Уже не раз при обсуждении «афганской» прозы Козлачкова я слышал от разных людей мнение, что она достойна экранизации. Я не очень сведущ в данном вопросе, но мне тоже думается, что этот цикл мог бы стать основой оригинального сценария. Тем более что и в кино «афганская» тема до сих пор адекватного воплощения не получила.
Кстати, подозреваю, что в запасе у автора есть ещё истории из этого цикла. На такие мысли наводит, например, опубликованный в 9 номере «Знамени» прошлого года рассказ «Французский парашютист».
Ещё в «афганский» цикл входит мой любимый рассказ «Красота по-итальянски взорвёт мир». Я много раз пересказывал его содержание самым разным слушателям, имея при этом непременный успех. Это история о том, как автор когда-то давно в Афганистане подорвался на итальянской мине, а спустя много лет, в результате какой-то невероятной помеси случайностей или закономерностей, у него оказалась итальянская жена, которой он рассказывает историю подрыва.
Особенной популярностью пользовался у всех главный фрагмент рассказа, который я помню почти дословно:
«Тесть, проживший значительное время в Германии и посему настроенный немного скептически и к итальянским гражданским порядкам и, наверное, к технологиям, ответствовал мне, слегка усмехнувшись, нечто такое, что я и по сию пору не до конца разгадал. Он сказал, что потому, мол, я и жив остался, что мина была итальянская… Вот если бы я наехал на немецкую мину, пусть даже и не такую красивую, то зять бы у него был другой»
А однажды, рассматривая с дочкой книгу про Афганистан, мы неожиданно обнаружили там красочное изображение оранжевой пластиковой мины итальянского производства. В точности такой же, как та, на которой подорвался в своё время будущий писатель Алексей Козлачков.
Кроме того, в книгу вошла замечательная повесть «Война в помещении и на свежем воздухе». Описывать не берусь, но перечитав её, над последними строчками я чуть было не заплакал. И в первый раз, помню, было то же самое.

Попав в ноябре прошедшего года на встречу с автором и презентацию только что вышедшей книги, я подивился разнообразию собравшихся читателей. Презентация проходила на филологическом факультете Московского педуниверситета. Видимо, поэтому читатель подобрался с несколько педагогическим уклоном.
Оказалось, что «Запаху искусственной свежести» студенты-филологи уже посвящают свои дипломные работы. Повесть читают московские кадеты и воспитанницы Пансиона Министерства обороны. А в одной из столичных школ ученики пишут по произведениям Алексея Козлачкова сочинения. Из которых, например, можно узнать про главного героя «Запаха…» следующее:
«Травников не похож на обычного офицера, у него есть душа, он сочувствует солдату...»
Детей, как известно, не обманешь. Мне кажется, это уже признание.

Какую Библию надо сжечь на Исаакиевской площади?

(Пропавшая Библия-2: Новое - это хорошо забытое старое)

Пять лет тому назад писавши о проблемах воссоздания древнейшего текста Библии (http://horse-force.livejournal.com/29459.html), я был мало знаком с огромной литературой на эту тему.
С тех пор я, к стыду своему, выяснил, что писал о русском переводе Библии такой небезызвестный мне автор, как Свт. Феофан Затворник. Его главное возражение против появившегося в 1860-е годы первого полного перевода Библии на русский язык заключалось именно в использовании переводчиками масоретского текста (МТ) как основного.
Вслед за митрополитом Филаретом Московским (Дроздовым), Свт. Феофан писал, что еврейский текст (МТ) "поврежден евреями, и притом намеренно, в видах облегчения споров с христинанами".
"За повреждением" же еврейского текста "остается подлиннейшим текст ветхозаветных Писаний в переводе 70-ти", т.е. Септуагинта (Н70, она же LXX). "В нём можно видеть зеркало текста еврейского, каков он был за 200 и более лет до Рождества Христова".
Как повествует "Библиологический словарь", свт. Феофан настолько был убеждён в порочности "новомодной Библии" (т.е. всем нам известного Синодального перевода), что надеялся довести его "до сожжения на Исаакиевской площади" (именно там в те времена происходило публичное уничтожение полицейскими властями литературы, подвергшейся цензурному запрету).
Более подробно о дискуссии, развернувшейся по данному вопросу в церковной печати 1870-х гг., читайте в статье рязанского священника о. Николая Баринова "Феофан Затворник или Горский-Платонов?": http://www.omiliya.ru/feofan-zatvornik-ili-gorskiy-platonov
Там же содержатся сведения о новых доводах в пользу LXX, введенных в оборот научной библеистики уже после дискуссии Феофана с Горским-Платоновым.

Козлачковых много!

Постоянным читателям должно быть известно имя одного из моих любимых авторов Алексея Козлачкова. Новый проект с его участием на сайте Информационно-публицистического агентства «Контекст» называется «Туристы под присмотром». Посвящен неустаревающей, к моему удивлению, теме «Русский человек за границей». Все истории, как всегда, смешные и поучительные одновременно.

Вот первые три сюжета. Ожидаются и другие:

http://contextap.ru/turist/131111141119.html

http://contextap.ru/turist/131122112505.html

http://contextap.ru/turist/

Это собственно, была первая преамбула. Теперь вторая. У Алексея Козлачкова есть брат Анатолий Козлачков, юрист очень высокой квалификации, в Москве весьма известный. Кроме всего прочего, он занимается не самым распространенным среди практикующих юристов занятием, а именно изучением истории государства и права, и тоже на высоком профессиональном уровне. В прошлом году в моем любимом издательстве «Зерцало» вышла его книга «Замковый камень византинизма». С подзаголовком «Историко-правовое исследование причин гибели Византии в связи с дискуссиями о политическом будущем России». Выглядит примерно так:

http://my-shop.ru/shop/books/1103242.html

Надо сказать, что богатейший пласт государственно-правового наследия Византийской империи в нашей историко-правовой науке (да и в общеисторической тоже), на мой взгляд, исследован явно недостаточно. И актуальность вопроса, подчеркнутая в подзаголовке, ничуть не надуманная.

Основная идея автора, если я ее правильно понял – необходимость «преодоления византинизма» (нами, в смысле, здесь и сейчас). С этой идеей, как и с частными выводами автора, наверное, можно спорить, но прочитать книжку, безусловно, стоит. Тем более, учитывая ее приятный для научной монографии объем – 208 страниц.

Но это тоже была преамбула. А теперь по существу. Главной гордостью семьи Козлачковых на сегодняшний день является дочь Анатолия – Екатерина Козлачкова, ставшая недавно в очередной раз абсолютной чемпионкой мира по тыквандо (это слово я за свою короткую жизнь читал в самых разных транскрипциях, через «Х» как-то, есть, наверное, более-менее устоявшиеся, но я уж пишу, как в 80-е годы в Рязани говорили).

Еще Катя окончила с отличием юридический факультет МГУ и учится там же в аспирантуре, что приятно само по себе. А медалей у нее целая гора (ниже будет фото). На факультете мне рассказывали даже легенду о том, что одну из катиных медалей как-то пацаны на полу в университете нашли – под лавку закатилась. Легенда независимо от достоверности крайне показательная, потому что герой – это всегда категория мифологическая.

Так вот. Помимо прочих своих достоинств, Анатолий Козлачков выступает в качестве тренера собственной дочери, и в связи с участием и победой на очередном чемпионате мира написал замечательные записки. Уж на что я в тыкванде мало чего я понимаю, но читал, не отрываясь и переполняясь чувством гордости за Катю с папой и за всю нашу страну, честное слово! За страну вообще чувство гордости нечастое за последнее время.

Отлично описана психология спортивных состязаний, причем, что приятно, хорошим русским языком (обычно-то книги за тренеров и спортсменов пишут другие люди).

Краткий вариант записок в виде статьи в газете «Завтра»: http://zavtra.ru/content/view/trudnoe-zoloto-ispanii/

Полный текст в блоге Алексея Козлачкова, там же и фотографии:

http://alex-kozl.livejournal.com/292711.html

http://alex-kozl.livejournal.com/293069.html

От всей души желаю всем членам этого замечательного семейства, как упомянутым в тексте, так и всем остальным, новых профессиональных, спортивных, творческих, научных успехов, а также просто счастья и любви!

Учимся жить в условиях толерантности

Вот еще родился вопрос, в стиле "Здороваетесь ли вы с таджикскими дворниками" (Лев Пирогов). Как оказалось, актуальный в наше время в городе Москве.
Проходя на днях мимо магазина "Пятерочка", наблюдал картину: щуплый служитель-пятерочник явно мигранской национальности дерется с русским вором, килограммов на 20 его тяжелее.
Собственно вопрос: кому бы вы помогли в такой ситуации?

Занимательное литературоведение. Кое-что о Солженицыне.

Недавно выяснилось, что один мой товарищ, к мнению которого о литературе я склонен безусловно прислушиваться, является горячим поклонником творчества Александра Солженицына. Мне это по-человечески понятно, поскольку лет 20 назад я и сам прошел через это увлечение. С годами, однако, выявились некоторые черты и личности, и творчества, которые сильно подпортили прежнее очарование.
Про Солженицына я и раньше высказывался (http://horse-force.livejournal.com/12239.html, http://horse-force.livejournal.com/12686.html, http://horse-force.livejournal.com/12819.html), но только применительно к роману «В круге первом», самому, пожалуй, яркому образцу его творчества. Видимо, стоит коснуться и других его сочинений, а также наиболее примечательных деталей биографии и черт характера автора.
Солженицын, конечно, один из крупнейших русских литераторов ХХ века. Правда, значение его старательно раздувалось им самим, всей его семьей, а также компетентными органами Соединенных Штатов (недавно встретилось мне упоминание о том, что семья Солженицыных, проживая в Вермонте, имела своего персонального куратора от ЦРУ; ничего удивительного в этом нет, тем более, что на эту тему существовали специальные исследования советских политпрогандистов, которых, впрочем, тогда никто не читал, кроме их самих). Но и истинный масштаб этой личности все же немалый.
В свое время, а был это 1990 год, провозглашенный, теперь уже и не вспомню кем, «Годом Солженицына», я, повторюсь, пережил обаяние этого писателя. Тогда вообще было очень интересно читать о том, о чем раньше даже шептаться не приходилось. О степени моей зависимости от Солженицына могут свидетельствовать два факта.
В том самом 1990 году два ленинградских литературных журнала и один московский наперебой ринулись печатать «Красное колесо». И я, приложив некоторые усилия, все эти журналы у себя собрал. Ни много ни мало, 36 книжек – три годовых комплекта.
А еще я вдруг обнаружил, что начал на письме выделять придаточные предложения не запятыми, как учили в школе, а с помощью тире, как мой новый кумир.
С этого же времени я стал интересоваться различными свидетельствами о биографии автора. Постепенно (за 25-то лет) сложилось твердое представление об авторе и его сочинениях. Но теперь оно весьма далеко от тогдашних юношеских идеалов.
В характере Солженицына бросается в глаза прежде всего множество комплексов, зачастую самых мелких. Вот один из первых эпизодов в мемуарах его первой жены Решетовской. У Сани (так называет его жена) еще со школьных лет шрам на лбу, который он старательно выдает то за фронтовое, то за тюремное ранение.
Забавно, что у Солженицына во всех произведениях главные герои, которых он всех пишет с себя (об этом еще поговорим отдельно) – боевые офицеры-артиллеристы, опаленные пламенем боя, бесстрашно командующие своими артиллеристами-солдатами. Создается впечатление, что сам Солженицын всю жизнь стеснялся того, что командовал не огневой батареей, а звукометрической разведкой. Хотя эта служба, если кто понимает, может и не такая «опаленная», но крайне важная и нужная. К слову сказать, сам Солженицын за службу в звуковой разведке получил два боевых ордена - Отечественной войны II степени и Красной Звезды.
Еще легко заметить (и это уже не забавно, а противно), как писатель старательно сводит счеты со своей первой женой, описывая в разных произведениях историю своего с ней разрыва. Конечно, развод по инициативе жены для мужского самолюбия весьма болезнен, но сильные люди о своих болезнях обычно молчат, а слабые, наоборот, стараются их использовать в качестве, как нынче говорят, «информационного повода».
Кроме того, даже если первая жена и не отвечала высоким требованиям писателя, это ничуть ему не помешало после освобождения сперва к ней вернуться, а потом уже поменять на другую помоложе.
Вообще самовлюбленность этого писателя поразительна и смешна. Чего стоит один эпизод из мемуаров о том, как хитрый Аджубей, прослышав про «Ивана Денисовича», постарался поскорей напечатать в «Известиях» рассказик про Колыму, чтобы первым «открыть» лагерную тему.
Смешон Солженицын и в образе борца за чистоту русского языка, со своими архаичными неологизмами, «укрывищами» и «верхосытками». Тем более, что и эта роль не оригинальна, на нее еще адмирал Шишков претендовал.
Смешна и его страсть к пословицам и поговоркам. Вроде в них самих ничего плохого нет, но большая часть цитируемых Солженицыным до того неудобочитаемы, что у меня давно закралась мысль, что он сам эти «пословицы» натужно сочинял.
Не могу ни согласиться, ни опровергнуть версию о том, что Солженицын сел в тюрьму по политической статье, оттого что фронта напугался. Не имею достаточных данных. Помню только, что мой покойный научный руководитель, высокопрофессиональный историк и сам фронтовик, эту версию безоговорочно поддерживал. А школьный товарищ Солженицына Кирилл Симонян считал его антисоветские письма с фронта (на которые Симоняну хватило ума не отвечать) провокацией.
Так же не могу оценить информацию о сотрудничестве Солженицына с лагерной оперчастью, хотя факт своей вербовки Солженицын сам описал в «Архипелаге». Но достоверных данных опять же нет, а «Архипелаг» как источник информации, мягко говоря, весьма недостоверен.
Единственно, что в образ Солженицына, сложившийся у меня, оба этих факта укладываются вполне.
Еще из загадок Солженицына (мне все равно, но все же интересно): кто этот русский писатель по национальности, если он сам Александр Исаевич, а папа его был Исаакий Семенович? У русских в таком случае должно быть отчество Исаакович или Исаакиевич. Вспоминается одна знакомая, у которой до получения паспорта (совсем как у Солженицына) было отчество Ароновна, а после получения стало Аркадьевна. С ней это произошло из-за опасений антисемитизма, но антисемитизм вроде бы против русских не направлен. Короче, непонятно.
Но перейдем к творчеству.
Во всех «лагерных» произведениях (кроме, может быть, «Ивана Денисовича», по крайней мере, там это не так сильно выражено) отталкивает апология предательства. То, за что Солженицына кто-то метко обозвал «литературным власовцем». Оправдания всех этих власовцев, бандеровцев, чеченских коллаборационистов и русских проституток сами по себе звучат сомнительно. Тем более отвратительны они в устах человека, который вроде бы с оружием в руках честно защищал свою страну. И здесь абсолютно не важно, о какой стране идет речь – Россия, Советский Союз, Корея или Армения. Предательство есть предательство.
По сути, воспеванием предательства проникнуто все его творчество. Я четко помню, в какой момент ощутил Солженицына своим врагом – прочитавши вот это: «Суки, вот сбросит на вас Трумэн атомную бомбу!» Потому что эти суки, на которых надо бомбу сбросить – это в том числе мои малолетние тогда родители. Жившие, кстати, в стране, на которую незадолго до этого разных бомб было сброшено преизрядное количество.
Тема этой самой бомбы, которую непременно надо сбросить на Советский Союз, – это главная тема романа «В круге первом». Собственно, человек, мечтающий о бомбардировке своей родной страны, может быть сколь угодно талантлив, но в моральном отношении он полный выродок.
Рассказы «советского» периода («Для пользы дела», «Случай на станции Кочетовка») – первое, что я прочитал у Солженицына, показались мне довольно скучноватыми. Такого добра, пусть даже и с фигой в кармане, в советские годы печаталось в журналах великое множество.
«Раковый корпус» тоже запомнился главным образом неожиданностью темы, при том, что в книге много откровенной халтуры. Так, советский бюрократ Русанов – это типичный советский бюрократ из журнала «Крокодил», да еще и доносчик к тому же. Даже удивительно, что роман в СССР не напечатали в годы борьбы со Сталиным.
Лучше всего получился «Август четырнадцатого» в первой своей редакции. Потом Солженицын роман попросту испортил, набив его многостраничными примечаниями про царя и Столыпина. Так с самого начала покатилось под гору это самое «Красное колесо». «Октябрь шестнадцатого» еще как-то можно читать, а остальные части представляют собой почти целиком компиляцию из различных источников, которые гораздо интересней и полезней читать самостоятельно. В результате многотомная «эпопея» осталась недописанной. Как говорится, вес не взят.
«Архипелаг» и прочие мемуары теперь по большому счету уже и читать не стоит. «Архипелаг» наполнен сомнительными сплетнями непонятного происхождения, которые на сегодняшний день опровергнуты уже множество раз.
«Теленок» - это такие классические писательские мемуары, «вторичная литература», как сам Солженицын писал. Практически из каждой строчки льется зависть то к Шолохову, то к Твардовскому, то к членам Рязанской писательской организации. Но это типично для такого рода литературы. Можно, конечно, ловить автора на прямом вранье, сравнивая, например, его воспоминания об исключении из Союза писателей со стенограммой заседания, которую он сам неосторожно включил в книгу. Но это уже занятие для продвинутых литературоведов.
Самое главное, что и «Архипелаг», и «Теленок» - это книги, который может написать каждый. Да по большому счету, все книги Солженицына – о себе любимом. О своей «шарашке», о своем разводе, о своей опухоли. Даже Ленин, как кто-то остроумно подметил, у Солженицына больше похож на Солженицына.
Как заметила моя умная и наблюдательная жена, Солженицыну недоставало фантазии, чтобы писать о ком-то еще, кроме себя. Но, на мой взгляд, без такой фантазии не бывает большого писателя.
Что остается, как говорится, в сухом остатке? Что из этого всего будут читать через 10 лет? Предполагаю, что, кроме меня самого, существуют еще люди, прочитавшие целиком все три тома «Архипелага», а не отрывки в «Новом мире». В существование людей, прочитавших целиком 10 томов «Колеса», верится уже с трудом.
Видимо, семейству Солженицыных тоже. По крайней мере, сейчас оно (семейство) старательно занимается изготовлением различных нарезок из упомянутых произведений, поскольку авторские права не должны пропадать. Тем более, что Солженицына вроде бы даже включили в школьную программу, а запихнуть в современного школьника такое количество книжных страниц можно только в качестве некоего хобби.
Этот разговор можно и дальше продолжать, но для начала достаточно. Тем более, что я опять забыл, как прятать текст. Ну ничего, не так уж часто вы меня читаете:)

(no subject)

Я отхлебнул еще и подумал: "Что-то очень мудрые мысли тебя одолевают, не пора ли их записать?"
Александр Чечулин.

(no subject)

Этот, с позволенья сказать, интернет-ресурс появился по совету добрых людей с единственной целью - комментировать чужие записи.
Однако по просьбам немногочисленных поклонников моих скромных талантов здесь также выкладываются мои мемуары (как ранее написанные, так и новые)